В страшные тридцатые годы прошлого века моего отца за нежелание вступить в колхоз как врага народа сослали на Соловки, а маму, моего братика, двух сестричек в зимнюю стужу, полуголых и голодных, вырвав из родного гнезда, выбросили за сотни верст у чужой хаты с прогнившей крышей и разбитыми стеклами в окнах. Мы осознавали, что здесь нам суждено или выжить, или погибнуть.

В 33-м, в год страшной «жатвы», когда голод косил людей целыми семьями (хоронить было некому), отец бежал из ссылки и тайно, ночами, по бурьянам и зарослям увел семью в Дагестан, на маленькую железнодорожную станцию Араблинская, где жилось тоже очень трудно. С детских лет вспоминаю один эпизод моей жизни.

Предосенний хмурый воскресный день. Солнце нет-нет, да и разорвет серую пелену неба, бросит милостиво лучик в раскрытые окна барака, где в дальнем углу, за ширмой из старых легких одеял, ютилась наша семья. Сделает солнышко больше дыру в нависшей темной туче и осветит весь барак радостью.

Еще бы! Молодые парни-каменотесы и девчата пойдут на море освежить свои здоровые тела горько-соленой водой.

— Мама, разреши Кольке и мне пойти с ними, – прошу я.

— Нет, мои родные, вон белые волны отсюда видны. Море штормит. В такую непогодь мальцам там делать нечего.

— А Раечку и Леньку пустили.

— Это их дело, а вам я не разрешаю.

Слово строгой, хотя и необыкновенно доброй мамы, для нас, ее детей, было законом.
Мы сидели на вбитом в землю буфере вагона и с доброй завистью смотрели на уходящую к морю ватагу.

— Сходите лучше в магазин за медом. Сегодня у нас праздник – пампушки, – сказала мама.

Она дала Коле рубль с мелочью. Он зажал его в кулачке и сунул в карман застиранных штанишек, которые на одном помоче болтались, как юбка, на худеньком его тельце. А я взяла граненый стакан и как великую ценность прижала к груди.

Идти по бровке железной дороги до ВИРа, где был небольшой магазин, не так уж и далеко, всего два километра. А если с кем-то, в компании, то и совсем близко. Впереди – магазин, справа – манящее море. День, хотя и хмурый, а ветер палящий. «С юга», – сказал братик. А с какого там юга, если Каспий – на нем самом.

— Давай догоним их, разок нырнем, а потом – за медом.
— Мама накажет, – возразила я.

— Она не узнает. Мы не скажем. Искупаемся в стороне, чтоб нас никто не видел.
Соблазн великий. Как устоять? Целую неделю томились мы в ожидании встречи с прохладой ласковых волн. Не знали, что они могут быть коварными и злыми.
Прямо на ходу братик мой сбросил штанишки и, как тощая зимняя чайка, плюхнулся в набежавшую волну. Она накрыла его и выбросила на берег. Коленька засмеялся и крикнул:

— Давай, Радочка! Знаешь, как хорошо!

Я, шестилетняя девочка, стояла в нерешительности, потому что не умела плавать. Кто-то за моей спиной тихо сказал: «Не надо», хотя кроме меня и брата, здесь никого не было.

— Не бойся! Тут мелко! – снова поманил брат.

Подобрав подол своего старенького бязевого платьица, я по коленочки вошла в воду. Белый гребень волны ударил в мое хрупкое, беспомощное тельце и сбил меня с ног. Я хотела встать, но никак не могла: внизу какая-то сила тянула меня в открытое море (позже мне скажут, что в этот день было сильное течение).

Вторая волна накрыла меня с головой. Я попыталась встать, но дна уже не было. Глотая горько-соленую воду, успела крикнуть:

— Коля! Я тону! Спаси!

Он, девятилетний мальчик, почти не умея плавать, бросился на помощь сестричке. Барахтаясь, я пыталась глотать воздух, задерживать дыхание. Подплывшего брата, точнее его темные трусики, увидела в воде и крепко вцепилась в них. Детским чутьем он понял, что мы утонем вместе. Мама, наша родная мама, не дождется ни дочки, ни сына.

Ему удалось снять трусы, в которые я намертво вцепилась, и выбраться на берег. Пулей летел Коля к камням, тихой заводи, где купались взрослые, крича, что было сил:
— Помогите! Радочка тонет! Спасите! Ради Бога спасите!

Первым детскую мольбу услышал Миша Неткач.

— Где? Беги назад, покажешь! – крикнул он. А сам, рассекая волны, мощными взмахами сильных рук, плыл на помощь ребенку, уже скрывшемуся под водой.
В эти секунды мой бедный животик с каждым глотком воды рвало на части. Помню последнее, о чем я с сожалением подумала: «Мама будет плакать. Господи, помоги ей!» И все. Ни боли, ни желаний. Я пришла в себя на берегу. Миша упорно, ритмично нажимая на мою грудь, вернул мне жизнь. Сердце мое сначала робко, потом смелее, забилось. Сквозь опущенные ресницы полуоткрытых глаз я увидела прибежавших на помощь ребят и плачущего Коленьку, сжимавшего свои штанишки в руках.
Домой меня нес Миша. На полпути вдали все увидели женщину. Она не бежала – летела. Это была моя мама. Как узнала она о беде, никто не мог понять. Она, бросившись в ноги моему спасителю, целуя их, шептала:

— Спасибо, сынок! Спасибо! Спасибо!

Кто-то взял меня из его рук. Миша поднял плачущую маму, вытирая ей слезы:

— Что вы? Все хорошо. Не плачьте. Не надо.

Я потянулась к маме. Она, прижимая меня к груди, все так же тихо шептала:

— Ласточка моя, родная! Как же так?! Как же так, доченька моя?!

— Боженька услышал мою просьбу. Он послал Коленьку и Мишу. Они спасли меня, – тихо сказала я и уронила голову на плечо самого дорогого мне человека.

Я долго болела. Никто не знал почему. Доктора в поселке не было. То ли морская вода оставила свой след, то ли простыла (у меня были слабые легкие – «подарок» ссыльной дороги, по которой нас везли на старой кляче несколько суток). Я металась в беспамятстве. А когда приходила в себя, видела маму, стоявшую на коленях на земляном полу, прижав натруженные руки к груди. О чем просила она Господа Бога, понять нетрудно.

Выздоровев, я рано повзрослела и стала другой: необыкновенно чуткой, трудолюбивой, отзывчивой. Для меня теперь не было чужого горя. Я делилась последним с другими, если они в этом нуждались. Готова была прийти на помощь каждому…

С тех пор чувство благодарности к Всевышнему не покидало меня никогда.

Раиса Горлова,
г. Ставрополь

№23 (163) декабрь 2010 г.